Joomla! Видео уроки по Joomla.

Яндекс.Метрика

Поэтическая антология Плющихи, начало XX века
Афанасий Фет


Ю.Б.Шумахер



Среди фиалок, в царстве роз
Примите искренний поклон;
А нас московский наш мороз
Не выпускает на балкон.
Один другому не указ,
Пусть каждый изберёт своё, -
Кому Плющиха в самый раз,
Кому так жутко в Монтерё.

Между 1881 и 1886
Иван Бунин



На Плющихе

Пол навощён, блестит паркетом.
Столовая озарена
Полуденным горячим светом.
Спит кот на солнце у окна:
Мурлыкает и томно щурит
Янтарь зрачков, как леопард,
А бабушка – в качалке, курит
И думает: «Итак, уж март!»
А там и праздники, и лето,
И снова осень...» Вдруг в окно
Влетело что-то, – вдоль буфета
Мелькнуло светлое пятно,


Зажглось, блеснув, в паркетном воске –
И вновь исчезло... Что за шут?
А! Это улицей подростки,
Как солнце, зеркало несут.
И снова думы: «Оглянуться
Не успеваешь - года нет...»
А в окна сквозь гардины льются
Столбы лучей, горячий свет.
И дым, ленивою куделью
Сливаясь с светлой полосой,
Синеет, тает... как за елью
В далёкой просеке, весной.
< 1906-1907 >
Илья Эренбург



Вздохи из чужбины

           1
        ПЛЮЩИХА
 
Значит, снова мечты о России -
Лишь напрасно приснившийся сон;
Значит, снова дороги чужие,
И по ним я идти обречён!
И бродить у Вандомской колонны
Или в плоских садах Тюльери,
Где над лужами вечер влюблённый
Рассыпает, дрожа, фонари,
Где, как будто весёлые птицы,
Выбегают в двенадцать часов
Из раскрытых домов мастерицы,
И у каждой букетик цветов.
О, бродить и вздыхать о Плющихе,
Где, разбуженный лаем собак,
Одинокий, печальный и тихий
Из сирени глядит особняк,
Где, кочуя по хилым берёзкам,
Воробьи затевают балы
И где пахнут натёртые воском
И нагретые солнцем полы...
 
 
 
 
 
        2
   ДЕВИЧЬЕ ПОЛЕ
 
Уж слеза за слезою
Пробирается с крыш,
И неловкой ногою
По дорожке скользишь.
И милей и коварней
Пооттаявший лёд,
И фабричные парни
Задевают народ.
И пойдёшь от гуляний -
Вдалеке монастырь,
И извощичьи сани
Улетают в пустырь.
Скоро снег этот слабый
И отсюда уйдёт
И весёлые бабы
Налетят в огород.
И от бабьего гама,
И от крика грачей,
И от греющих прямо
Подобревших лучей
Станет нежно-зелёным
Этот снежный пустырь,
И откликнется звоном,
Загудит монастырь.
Март 1913
Владислав Ходасевич


Музыка


Всю ночь мела метель, но утро ясно.
Ещё воскресная по телу бродит лень.
У Благовещенья, на Бережках, обедня
ещё не отошла. Я выхожу во двор.
Как мало всё: и домик, и дымок,
завившийся над крышей. Сребро-розов
морозный пар. Столпы его восходят
над головой, под самый купол неба,
как будто крылья ангелов гигантских.
И маленьким таким вдруг оказался
дородный мой сосед, Сергей Иваныч.
Он в полушубке, в валенках, дрова
Вокруг него разбросаны по снегу.
Обеими руками, напрягаясь,
тяжёлый свой колун над головою
заносит он. Но тук, тук, тук, – негромко
звучат удары. Небо, снег и холод
звук поглощают. «С праздником, сосед.»
«А, здравствуйте.» Я тоже расставляю
свои дрова. Он тук – я тук. Но вскоре
надоедает мне колоть, я выпрямляюсь
и говорю: «Постойте-ка минутку,
как будто музыка...» Сергей Иваныч
перестаёт работать, голову слегка приподымает,
ничего не слышит, но слушает старательно.
«Должно быть, вам показалось,» говорит он.
«Что Вы, да Вы прислушайтесь, так ясно слышно.»
«Ну, может быть, военного хоронят,
только что-то мне не слыхать.» Но я не унимаюсь:
«Помилуйте, теперь совсем уж ясно...
И музыка идёт как будто сверху...
Виолончель, и арфы, может быть.
Вот хорошо играют, не стучите.»
И бедный мой Сергей Иваныч снова
перестает колоть. Он ничего не слышит
Но мне мешать не хочет, и досады
старается не выказать. Забавно:
стоит он посреди двора, боясь нарушить
неслышную симфонию. И жалко
мне наконец становится его.
Я объявляю: «Кончилось». Мы снова
за топоры берёмся: тук, тук, тук. А небо
такое же высокое. И также
в нём ангелы пернатые сияют.

1914

Смоленский рынок


Смоленский рынок
Смоленский рынок
Перехожу.
Полёт снежинок
Слежу, слежу.
При свете дня
Желтеют свечи;
Всё те же встречи
Гнетут меня.
Всё к той же чаше
Припал – и пью...
Соседки наши
Несут кутью.
У церкви – синий
Раскрытый гроб,
Ложится иней
На мёртвый лоб...
О, лёт снежинок,
Остановись!
Преобразись,
Смоленский рынок!
12-13 декабря 1916
«Я знаю: рук не покладает...»

Я знаю: рук не покладает
В работе мастер гробовой,
А небо всё-таки сияет
Над вечною моей Москвой.
И там, где смерть клюкою чёрной
Стучалась в нищие дворы,
Сегодня шумно и задорно
Салазки катятся с горы.
Бегут с корзиной ребятишки,
Вот стали. Бурый снег [летит] скрипит -
И белый голубь [из-под] крышки
В лазурь прозрачную летит.
Вот – закружился над Плющихой -
Над снежным полотном реки,
А вслед ему к[а]к звонко, лихо
Несутся клики и свистки.
Мальчишки шапками махают,
Алеют лица, к[а]к морковь.
Так божества не замечают
За них пролившуюся кровь.
1917

 


2-го ноября


Семь дней и семь ночей Москва металась
В огне, в бреду. Но грубый лекарь щедро
Пускал ей кровь – и, обессилев, к утру
Восьмого дня она очнулась. Люди
Повыползли из каменных подвалов
На улицы. Так, переждав ненастье,
На задний двор, к широкой луже, крысы
Опасливой выходят вереницей
И прочь бегут, когда вблизи на камень
Последняя спадает с крыши капля...
К полудню стали собираться кучки.
Глазели на пробоины в домах,
На сбитые верхушки башен; молча
Толпились у дымящихся развалин
И на стенах следы скользнувших пуль
Считали. Длинные хвосты тянулись
У лавок. Проволок обрывки висли
Над улицами. Битое стекло
Хрустело под ногами. Жёлтым оком
Ноябрьское негреющее солнце
Смотрело вниз, на постаревших женщин
И на мужчин небритых. И не кровью,
Но горькой желчью пахло это утро.
А между тем уж из конца в конец,
От Пресненской заставы до Рогожской
И с Балчуга в Лефортово, брели,
Теснясь на тротуарах, люди. Шли проведать
Родных, знакомых, близких: живы ль, нет ли?
Иные узелки несли под мышкой
С убогой снедью: так в былые годы
На кладбище москвич благочестивый
Ходил на Пасхе – красное яичко
Съесть на могиле брата или кума...
К моим друзьям в тот день пошёл и я.
Узнал, что живы, целы, дети дома, –
Чего ж ещё хотеть? Побрёл домой.
По переулкам ветер, гость залётный,
Гонял сухую пыль, окурки, стружки.
 
 
 
Домов за пять от дома моего,
Сквозь мутное окошко, по привычке
Я заглянул в подвал, где мой знакомый
Живёт столяр. Необычайным делом
Он занят был. На верстаке, вверх дном,
Лежал продолговатый, узкий ящик
С покатыми боками. Толстой кистью
Водил столяр по ящику, и доски
Под кистью багровели. Мой приятель
Заканчивал работу: красный гроб.
Я постучал в окно. Он обернулся.
И, шляпу сняв, я поклонился низко
Петру Иванычу, его работе, гробу,
И всей земле, и небу, что в стекле
Лазурью отражалось. И столяр
Мне тоже покивал, пожал плечами
И указал на гроб. И я ушёл.
А на дворе у нас, вокруг корзины
С плетёной дверцей, суетились дети,
Крича, толкаясь и тесня друг друга.
Сквозь редкие, поломанные прутья
Виднелись перья белые. Но вот –
Протяжно заскрипев, открылась дверца,
И пара голубей, плеща крылами,
Взвилась и закружилась: выше, выше,
Над тихою Плющихой, над рекой...
То падая, то подымаясь, птицы
Ныряли, точно белые ладьи
В дали морской. Вослед им дети
Свистали, хлопали в ладоши... Лишь один,
Лет четырёх бутуз, в ушастой шапке,
Присел на камень, растопырил руки,
И вверх смотрел, и тихо улыбался.
Но, заглянув ему в глаза, я понял,
Что улыбается он самому себе,
Той непостижной мысли, что родится
Под выпуклым, еще безбровым лбом,
И слушает в себе биенье сердца,
Движенье соков, рост... Среди Москвы,
Страдающей, растерзанной и падшей, –
Как идол маленький, сидел он, равнодушный,
С бессмысленной, священною улыбкой.
И мальчику я поклонился тоже.




Дома
 
 
Я выпил чаю, разобрал бумаги,
Что на столе скопились за неделю,
И сел работать. Но, впервые в жизни,
Ни «Моцарт и Сальери», ни «Цыганы»
В тот день моей не утолили жажды.
 
 
20 мая - 1 июня 1918







{jcomments on}

 

Valid XHTML 1.0 Transitional CSS ist valide!